Срок "за стакан сахара".

— Итак, вы пострадали от незаконных политических репрессий.
— Не только я. Вся моя семья. Дело это было в апреле сорок второго года.
— Не в тридцать седьмом?
— Репрессии тридцать седьмым не ограничиваются. Тогда здесь, в тылу, тоже был голод. Многого я не помню, но чувство голода запомнил на всю жизнь. Мама иногда с работы приносила сахарный песок. Немного, стаканчик.
Что такое стаканчик для молодого, растущего организма?

----------------------<cut>----------------------

- Сколько вам было?
— В сорок втором? Уже шесть лет. Я все время хотел есть, плакал. Хотел сладкого, очень хотел. Вот мама и приносила стакан сахара. Не колотый, заметьте, а именно песок. Знаете, что такое колотый?
— Нет.
— Куда уж вам. Это такой сахарный камень, сахарная голова, как тогда называли. Откалываешь от него кусочек и сосешь. Мне такой больше нравился. Как конфета. А у мамы колотого не было. Работала она в "Кулинарии", пекли торты для обкома партии. Вот она домой и носила. Естественно, кто-то настучал на нее в органы. Вот, в конце апреля ее арестовали. Перевернули весь дом. Дали ей расстрел с конфискацией имущества. Отца тоже арестовали...

- Он был не на фронте?
— Нет, он служил в жилконторе бухгалтером. Арестовали за соучастие. Меня, шестилетнего мальчика, отправили в спецприемник, а потом в детский дом, в Сызрань. Вот представьте себе — мальчик. Шесть лет. Рядом мама, папа, тепло, уют, лампа на столе, мамины сказки перед сном. И сразу, резко. Тонкое казенное одеяло, вьюга за окном, качающийся фонарь и тень крестом на полу: двигается, двигается... И никакого будущего...
— А потом?
— А что потом? Отец пропал без вести в штрафной роте, мать умерла в лагере, да... — Александр Иванович осторожно уронил львиную гриву на тонкие руки. Помолчал. — Так я в детском доме и вырос. Потом закончил Саратовское художественное училище и, представьте себе, советская власть отправила меня по распределению в этот же проклятый Богом город. Художником-оформителем.
У Александра Ивановича вдруг битлами зазвонил телефон. Лэт эт би? Лэт, мать его, би, точно.

Срок "за стакан сахара".

Стакан сахара, 250 грамм. Ленинградская блокадная норма ребёнка на 5 дней.

- Извините, — он вытащил телефон из кармана модных, низко приталенных джинсов. — Кто звал меня в сей неурочный час? Аааа! Это ты, голубка. Конечно, конечно. Все в силе. Да занятия начнем ровно в семь вечера. Подруга просится? Хм... Искусство, голубка моя, не терпит суеты. Нет, ты не понимаешь. Что есть живопись? Это искусство слияния творца с творимым. Это экстаз! Глаза, руки! Это лишь инструменты! Нельзя делить общее на частное. Все есть целое в совокуплении частного! Готова ли ты, что бы я поставил тебя, то есть тебе, руку и душу? А подруга? А сколько ей лет? Тогда вдвоем мы будем писать ее. Ну все, все. У меня важный разговор.
Он положил телефон на стол, отпил кофе, поморщился:
— Милочка! — крикнул он через зал официантке. — Еще чашечку. Но только не переварите его, я вас умоляю. Так, на чем мы закончили?
— Вы вернулись художником-оформителем.
— Да, вот такая гримаса совковой власти. Изощренная гримаса. Сначала жил в заводском общежитии, потом уже, став членом Союза художников, получил мастерскую на набережной. А живу, представьте себе, на той же улице, откуда забрали моих родителей. Да, да, на той же.
— Вы искали их?
— Конечно. Пока коммуняки были у власти не очень искал, сами понимаете. Член семьи врагов народа, куда там... Эх! Когда же поднялась в несчастной России долгожданная заря свободы, тогда искать и начал. Но, как уже говорил, мать умерла в лагерях, отец сгинул на войне. Один я остался. Но самое интересное дальше. Я нашел, вы не поверите...
— Брата? — не удержался Олег.
— Что? Какого брата? Я был единственным ребенком в семье. Я нашел одного из палачей моей семьи.
— Как?
— Как, как... Дело у меня на руках было. Я выписал все фамилии, потом обратился в местные архивы. Почти все паразиты сдохли, кроме этого. Этот коммунофашист до сих пор небо коптит. Представляете? Я сейчас планирую подать в международный трибунал на него. А что? Нацистских преступников же сажают до сих пор. А наши чем лучше? Всех их сажать надо. Всех, до единого! И тогда Россия наша матушка освободится уже и в духовном смысле.
И размашисто перекрестился.
— Наверное, — согласился Олег. — А у вас адрес этого, ммм, палача, сеть?
— А вот это! — художник торжествующе поднял руку к потолку, едва не толкнув подошедшую официантку.
— Ваш кофе!

Александр Иванович не обратил внимания на нее:
— А вот это еще один сюрприз! Он! Живет! В том же! Доме! Откуда! Забрали! Мою! Семью!
— В той же квартире?
— Увы, нет. Я бы ему еще пришил и покушение на частную собственность.
— Понятно. Так его можно найти и поговорить?
— Зачем это вам?
Олег мог бы сказать, что ему, как журналисту, необходимо осветить ситуацию с нескольких сторон, но этого делать было нельзя. Пациент должен думать, что журналист только на его стороне.
— Хочу посмотреть в бездну.
— О! — с уважением посмотрел на Олега Александр Иванович. — Не опасаетесь, что бездна посмотрит на вас?
— Опасаюсь, — честно ответил репортер.
— Тогда вот вам адрес, записывайте... Милочка! Я же просил, что бы вы не переварили кофе! Ну-с, я побегу, студенты, знаете ли, сегодня нагрянут на квартирный плэнэр. Надо сменить, мнэ, интерьер для работы. Пока!
И умчался. Через пару минут официантка принесла Олегу счет. За двоих, естественно.
К "Бездне" Олег вечером не пошел. Вечером посидел, расшифровывая аудиозаписи, посмотрел матч английской премьер-лиги и рухнул спать. Утром, утром. Все утром.

А утром он долго звонил, потом стучал в дверь квартиры деда-палача. Никто не открывал. Да уж, частная собственность... Двухэтажный деревянный покосившийся барак черного цвета. Лестница и коридоры провоняли мочей — кошачьей, человечьей, собачьей, тараканьей... А дверь, обитая "дерьмантином" еще во времена самого Сталина так и не открылась. Зато открылась соседняя дверь:
— Эй! Чего долбишься спозаранку? — из соседней квартиры высунулась тетка в розовом халате и серых бигудях.
— Да вот... Жильца ищу. Петра Трофимовича. Он здесь проживает?
— Здеся проживает, пердун старый. Только нету его. А вы откель? Из милиции? Так я вам скажу, он самогон варит. Точно. Я сама...
— Нет, я из газеты.

- По расселению, что ли? Ну, наконец-то. А то мы пишем-пишем, пишем-пишем... А толку — ноль! Я ж на очереди с восемьдесят девятого стою. А этот хрыч первее меня. На что ему квартира? Ему участок на кладбище пора выдавать. Да не бесплатно. Пенсия у него ветеранская большая, а он еще и охранником устроился на автостоянку. Без дела, говорит, не могу. А куды ему денежки? Пенсия-то поди под двадцать тыщ. Да еще и охранником тыщ десять. А мы всю жизнь горбатимся и чего? За что нам страдания? Нет уж, я первой его должна идти. У мня муж, дочь, зять, скоро внука будет, а мы все на одной площади. А поди его в престарелый дом, а комнатку-то нам, а? Вы там похлопочите!
Олег клятвенно пообещал похлопотать. Но, прежде, выпросил адрес автостоянки, где работал охранником заслуженный работник МВД.
Хорошо, стоянка недалеко оказалась. Всего три остановки на троллейбусе: машиной Олег не пользовался. Не любил, потому как зарплаты на ее содержание не хватало. Зарплаты, заплаты, зряплаты... Мда.
Черт, дождь пошел...

Олег прибавил шагу. А вот и он. Больной зуб. В смысле, охраняемая автостоянка. В будке возле шлагбаума сидел молодой пацан, ни возрастом, ни рожей не походивший на кровавого сталинского палача. Тютя из студентов. Сиди, играйся в телефоне, на кнопочку нажимай, когда машина подъедет. Тоже работа.
Репортер постучал в окно студенту.
— А? — оторвался тот от телефона.
— Петр Трофимыч где?
— У себя! — ткнул пальцем за спину студент и снова ткнулся в телефон.
— Ага, — невежливо ответил Олег и пошел в сторону облезлого строительного вагончика, стараясь не ступать модными ботинками в лужи. А как в них не ступать, если лужи везде? Блин, центр города, асфальт положить на стоянку не могут... Теперь в дверь вагончика постучать.
— Кто? — голос был старческий, но твердый.
— Петр Трофимыч?
— Я знаю, кто я. Ты кто?
— Здравствуйте, я журналист из...

Дверь открылась. На пороге стоял когда-то явно высокий, а теперь уже сутулый, худой лысый старик.
— Чего надо?
— Мне нужна консультация по одному вопросу.
— Иди в милицию. Я-то тут причем?
— Мне консультация по вашим временам нужна. Ну, когда вы работали.
— Я тридцать пять лет служил. Какое время-то надо?
— Военное, — ответил Олег.
— Хм, хоть бы кто о Черненко там спросил или о горбачевщине. Нет, всех Сталин интересует. Что конкретно хотел?
Порыв ветра плеснул старику в лицо, а Олегу надул дождя за шиворот.

Срок "за стакан сахара".

- Ладно, заходи.
В вагончике было тепло, сухо, пахло не то машинным маслом, не то... Нет, маслом, наверное. Мужской такой запах, настоянный временем.
— Я вот по какому вопросу...
— Чайку? Продрог, небось?
— Да, спасибо. Не откажусь. Я вот по какому вопросу. Вы весну сорок второго помните?
— А что ж не помнить? Тебе покрепче? Сахара сколько?
— Две. Вот как раз насчет сахара...
— Злой год был. Особенно зимой лютовало, — перебил журналиста Петр Трофимыч. — Тогда нам блокадников в город привезли. Эшелонов пять или шесть. Да. Половина уже мертвыми. Памятник, помнишь, два года назад открывали?
— Помню. Но я там не был, там от редакции другой журналист...
— Держи. Осторожно! Горячая. Мы такие кружки гестаповками называли. Я тебе три положил. Сахар в такую погоду — первое дело.
— Ага, так я про...
— Вот там где памятник нынче стоит, там никого нет. Тела мы вытаскивали, на телеги и отвозили в лес, там рвы рыли и там хоронили. Метров на двести дальше памятника. Там сейчас новый микрорайон налаживают строить. Слыхал? Вот...
— А я про сахар хотел спросить.
— Сахар как сахар, — недоуменно посмотрел старик в пол-литровую банку. — Чего про него спрашивать-то?
— Знаком ли вам такой человек — художник, Александр Иванович, живет недалеко от вас, грива у него такая...
— Карточки нет?
— Еще нет. Но будет.
— А фамилия?
Олег назвал фамилию художника.
— Нет, не помню такого. Ты пей, пей. Не то простынешь.
— Так вот, он утверждает, что вы арестовали тогда его мать, отца и его самого отправили в детский дом для детей врагов народа.
— Я? — удивился Петр Трофимыч. — Да я ж рядовой был, постовым ту зиму стоял. Кого я арестовать-то мог? Нет, арестами у нас старшие товарищи занимались. Мы так, с уличным бандитизмом боролись, хулиганством, опять же. Дежурства насчет светомаскировки, да посты ВНОС.
— Куда? — не понял Олег.
— В небо! Воздушное наблюдение, оповещение, связь. ВНОС, сокращенно. Хотя к нам фрицы не долетали, далеко им было. Так что твоего художника я не арестовывал.
— Ну как же. Он утверждает, что знакомился с материалами дела, нашел там вашу фамилию...
— А что за дело-то было? — почесал лоб Петр Трофимович.
— Я и говорю, про сахар. Мол, его мать носила домой с работы сахар для сына. Кто-то донес, ее арестовали, с ним мужа, сына...
— Для сына, говоришь? — усмехнулся Петр Трофимович. — Вспомнил, вспомнил. Громкое дело было. Так я вот про блокадников расскажу сначала. Где-то в марте привезли эшелон детей ленинградских. Нас всех на разгрузку сами они ходили с трудом. На руках прямо умирали. Ну, мы подкормить пытались прямо сразу, да куда там... Строжайший приказ — не кормить ни чем.

Срок "за стакан сахара".

- Почему?
— Помереть от еды могли. Это еще когда первый эшелон пришел зимой, а там взрослых было и детей, конечно. Паек им выдали на неделю вперед — они его сразу весь съели. И от еды умирать начинали. Организм он такой, да. Потихоньку, полегоньку, бульончик куриный, кашки какой. А они в рот буханку целиком. Не справлялись кишки и помирали. Мы уж привыкли к ним, знали, что как. А тут одни дети. Нету старших. Не, ну сопровождающие, само собой. Но так — одни дети. Несешь мальчишечку лет двенадцати. А он весит как младенчик. Глаза огромные, смотрят на тебя. А там — бездна. Бежишь и смотришь — пар-от идет ли из носа, дышит ли? Один так на руках и умер. Ну, их всех по домам детским, в райцентры, там все ж полегче с продовольствием, чем в городе. Всё ж на фронт уходило, всё ж для мужиков на фронте. А там, в деревнях, подсобно выжить легче. Без еды не останешься. Самых же больных и тощих оставили в городе, при госпитале. На углу Карла Маркса и Ленина особняк стоит. Знаешь?
— Ага.
— Ну вот там. Туда истощенных отвезли. Чем они дышали — уму не постижимо. Ну, значит, привезли мы их и на службу...
— Петр Трофимыч, а про сахар!

- Не перебивай. Про сахар... Не помог им этот лазарет. Мрут и все тут. Ну понятно, блокадники же. То одного увезут хоронить, то другого. А им усиленное питание, лекарства. Дети! Ан нет, все равно мрут. Что такое? А кормился этот детский дом от "Кулинарии". Ну вот комиссия партийного контроля и пошла проверять — почему высокая смертность. Хотели уже врачей под суд отдавать. И проверили нормы выдачи продуктов. Вроде все нормально. Привезли из "Кулинарии" ужин — двести порций. Взвесили. Все нормально, все по норме. Но врачи образцы продуктов и к себе в лабораторию. Наутро — ахнули. Вместо мяса — хлеб, сахара в каше, чае, раза в три ниже нормы. Ну это я потом узнал. А тогда срочно в машину и поехали брать с поличным. Я с начальником сразу на квартиру к директрисе. На чердаке дома — пять мешков сахара, консервы, сухари. Много там чего было. Кстати, я в том доме и живу сейчас. Только тогда он был новенький, барак тот. А жили они аккурат в другом конце коридора. Ну, ко мне, как заходишь, направо, а к им надо было налево. В квартире, конечно, барахла всякого было... Шелка, меха, статуэтки, золото, камушки... Меняли на рынке.

Срок "за стакан сахара".

- А вот Александр Иванович говорит, что там было только стаканчик сахара...
— Ну, он может только стакан и видел с мамкиных щедрот. А поди и врет. Ты запрос сделай в архив, в деле должна сохраниться опись продуктов.
— И что с ними?
— А что с ними? Всю банду из "Кулинарии" тут же под суд и кому десятку, кому пять. Они ж там все замазаны были. Одной заведующей такого не сварганить. Да сразу все и во всем признались. Ну и у каждой бабы дома тоже самое. Консервы, сахар, крупы... Пятьдесят восемь, семь. В условиях военного времени это...
Петр Трофимович чиркнул себя по горлу.
— ...но малолетние дети у них. Смягчающее обстоятельство. Пожалели. Сейчас бы вообще отпустили. Мелочь.
— И правда, Петр Трофимович, ну пять мешков сахара это же пустяки. Ну, вернула бы. Зачем же в тюрьму?
— Милый, ты дурак, что ли? — поморщился старик. — Сахар весной сорок второго... Это же... Это же дороже золота. Украина под немцем. В деревнях мужиков нет. Будет урожай или нет — неизвестно. Немцев надо как-то гнать. А вот сахар детишкам-дистрофикам где взять? За золото покупать только. Да черт с ним, с золотом. Сколько моряков погибло, этот сахар защищая? И не только наших моряков-то. Кровью этот сахар оплачен, понимаешь. Смертью для жизни. А тут какая-то крыса тыловая у детей ворует, заставляя их дохнуть от голода. Чем она лучше немца, что блокаду им устроил, детям-то? Так что, все по-честному.

Срок "за стакан сахара".

- Она умерла в лагере.
— Да? И хорошо.
— А мужа ее куда?
— Если не ошибаюсь, муж у нее работал в этом... Запамятовал. Ордера на квартиры выдавал. Типа ЖЭКа.
— Паспортный стол?
— Точно. Начальник паспортного стола.
— А что, тогда дома строили?
— А как? Сам посуди, до войны в городе жило тысяч сто. А как эвакуация началась — тут тебе и ярославцы, и эстонцы, и латыши, и ленинградцы. Город сразу в три раза увеличился. Жить-то где им? Ну вот, бараки и строили. А местных уплотняли.
— Это как?
— У тебя квартира сколько комнат?
— Одна. Она не моя. Я снимаю.
Петр Трофимович пожевал губами, глядя в потолок:
— Семью из трех-четырех человек, по ордеру. Подвинешься, ничего.
— А не пущу?
— А под суд?
— Мда... И что муж этой заведующей?
— Тоже махинировал. На лапу ему совали — он подписывал фиктивные отказы, мол, жилплощадь не позволяет подселять. На это уже махнули рукой, бронь сняли и на фронт. А на его место посадили фронтовика безногого.
— Петр Трофимович, а вы-то воевали?
— На фронте? Нет, не довелось. Я тут воевал. Теперь вот палач сталинский...
— И последний вопрос, Петр Трофимович, а сына этой пары куда?
— Как куда? В спецприемник.
— Его-то за что? Он же совсем еще ребенком был!
— А куда его? На улицу? В беспризорники?
— А родственникам?
— Да не было там родственников. В спецприемник, там карантин прошел и отвезли в какой-то детский дом. Я уж не следил. Таких много было.
— Вот он вернулся, ненавидит вас.
— Да кто ж меня любит... Мент же, — вздохнул Петр Трофимович. — Соседка и та волком смотрит. Еще чаю?
— А она-то за что?
Старик пожал плечами:
— Комната больше. Пенсия хорошая.
— А зачем тогда работаете?
— Скучно. Да и деньги нужны.
— Зачем?
— А вот это не твое дело.
По пути в редакцию Олег пытался уложить собранную информацию в одну картину. Не получалось. Вернее, получалось, но...

- ...вот такая вот история, — закончил рассказ Олег.
— Да уж, — мрачно ответил шеф. — Блокадников сразу убрать. Не надо. Не трогай. Количество мешков. Ну, полмешка пусть будет. Ну, один. Не больше. Нам тут не надо... Гонорары возвращать. Или ты вернешь?
— А я и не потратил почти. Только этого художника сахарного кофеем напоил. За свой счет!
— Олежа, ты не понял. Это все только начало. Вот там, — главред ткнул тощим пальцем в потолок. — Вот там решили, что на грядущих выборах губернатора мы будем поддерживать кандидата от некоей объединенной оппозиции. Так вот, этой оппозиции жуть как не нравятся рассказы про честных чекистов и вороватых чиновников. Это понимаешь? И тогда и ты, и я не то что перестанем зарплату и левые гонорары получать, а вообще в этом городе работу не найдем.

СПРАВКА.
Постановлением Военного совета фронта от 7 февраля 1942 г.
утверждались следующие месячные нормы снабжения детских домов на одного ребенка: мясо — 1.5 кг, жиры — 1 кг, яйцо — 15 штук, сахар — 1.5 кг, чай — 10 г, кофе — 30 г, крупа и макароны — 2.2 кг, хлеб пшеничный — 9 кг, мука пшеничная — 0.5 кг, сухофрукты — 0.2 кг, мука картофельная -0.15 кг.

(с) Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда. СПб., 1995. С. 226-227.

Ивакин Алексей Геннадьевич Отрывок. Нашел камрад zl_liss